Страницы истории Казанского храма. Рассказ о жизни многолетней церковной старосты Анисимой Евдокии Петровны.

В Богоявленский сочельник 18 января 2017 года в Коломенском состоялось отпевание одной из старейших прихожанок, в течение многих лет состоявшей в двадцатке Казанского храма, Стецюк Екатерины Петровны, в девичестве Солониной. Покойная была родной сестрой Евдокии Петровны Анисимовой (Солониной), с 1968 по 1991 год занимавшей должность старосты храма. На отпевании присутствовала дочь Евдокии Петровны, Парахина (Анисимова) Александра Алексеевна, которая согласилась найти время и встретиться в конце января одним из клириков для того, чтобы поделиться своими воспоминаниями о матери и о других тружениках Казанского храма.
Ниже приводится в некотором сокращении её рассказ.

Евдокия Петровна Анисимова (в девичестве Солонина) родилась в 1912 году в селе Воронеты Сухиничского района Калужской области (село сохранилось по сей день).
Мама Евдокии Петровны родилась в 1880 году, имела 1 класс образования, но была хорошо воспитанной и культурной женщиной, знала многие произведения А. С. Пушкина. Вышла замуж в 16 лет, родила 17 детей, но до взрослого возраста дожили 9 детей, 6 дочерей и 3 сына, один из которых погиб в Великую Отечественную войну. Одной из дочерей была девочка Евдокия, будущая староста Казанского храма в Коломенском.
В 30-е годы семью раскулачили и выслали в Сибирь стремя маленькими детьми. Старшие дети, включая Евдокию, успели выехать из села в большие города. Евдокия жила в прислугах в Ленинграде, затем переехала в Москву к сестре. Вскоре она вышла замуж за рабочего Первого Подшипникового завода и поменяла фамилию на Анисимова. Молодая семья сперва жила в рабочем бараке в Кожухово, затем переехала в деревню Нагатино Ленинского района Московской области, в дом на улицу Никольская, где жила до 1946 года.
Александра Алексеевна, дочь Евдокии Петровны Анисимовой, рассказывает:
«Мы не знали ничего о прежней жизни наших родителей до 1954 — 55 годов. Так как папа был комсомольским работником, ему удалось привезти совершенно больных родителей мамы с больными детьми из Сибири. Они купили подвал в деревне Новинки, близ Нагатино. У мамы было четверо детей, две девочки умерли младенцами, остались брат, 1935 года рождения, и я, 1941 года рождения.
Когда немец подошёл к Москве, у папы была бронь, но когда завод эвакуировали, он пошёл на фронт. Маме сказал, чтобы они никуда не выезжали из Москвы, «мы Москву не сдадим!» Вот тогда мама и начала ходить в церковь молиться, убираться и просить Бога, чтобы отец вернулся с фронта живым. Это рассказывала мама позже. И обещала, что будет ходить в храм, пока жива, что она и делала потом, в свободное от работы время, а работала она буфетчицей.
Ещё детьми мама брала нас с собой в храм. Мне запомнился один эпизод, когда мы возвращались из церкви в пасхальную ночь 1946 года на Никольскую улицу, то подходя к дому, увидели вылезающего из нашего окна соседа. Он нас ограбил, но мама не предприняла никаких действий против него, как будто бы ничего не было. Папа ещё был в Германии, перед праздником он прислал нам посылку.
В 1947 году мы переехали на Школьную улицу, папа купил конюшню и перестроил её в дом, где мы и проживали до 1965 года, а родители до 1968 года с братом.
Я помню батюшку Симеона, он ночевал один раз у нас в 1948 году в Нагатино на Школьной улице, приезжал на машине с водителем. Мне было 6,5 лет, а брату 13,5 лет, он ночевал в их машине, чтобы ночью не залезли мальчишки.
Я помню, как в алюминиевом бидоне пешком носила в церковь молоко, носила яйца. Меня посылала мама, чтобы отнести это в храм. В 1949 — 52 гг. у нас была скотина, это были трудные годы. Мы с братом учились в средней школе, школа у нас была одна на Нагатино, Новинки и Садовники.
В церкви были две сестры: Екатерина и Ксения, вероятно они трудились там с 1943 года, когда вновь открыли церковь. Их так все и называли: сёстры. Я думала, что они близкие родственницы. Но сейчас полагаю, что это обычное обращение к христианке, «сестра». Мама рассказывала, что они были настоящие монашки, из монастыря. Екатерина была младше, но очень строгая. Я её очень боялась. Ксения была старше, но ласковая. Они были одеты во всё чёрное, как инокини. От них я всегда возвращалась домой с пирожками.
В 1956 году у родителей была серебряная свадьба и они повенчались. У нас в доме было очень много родственников. После этого мама сильно заболела. Однажды, протирая ковёр, она укололась об иголку. Папа взял магнит, провёл над ковром, и вытащил оттуда много иголок, то же самое было в подушках. Иголки все выбросили в реку. Маме кто-то сказал, что это сделали «на большое мероприятие». Она спокойно всё узнала — это были родственники с папиной стороны, мама имела с ними разговор, они сознались во всём и попросили у родителей прощения. Их было 3 или 4 человека. Родители, конечно, простили их и они продолжили к нам приезжать.
Родители были очень спокойные, мы вообще не слышали, чтобы они когда-либо ругались. Они и на нас голос не повышали, но всегда спокойно всё объясняли.
К нам домой приходили из райисполкома, спрашивали нас с братом, не заставляет ли нас мама молиться. Мы отвечали, что «мы такие же пионеры и комсомольцы, как все». При этом я всегда ходила с крестом.
В 1965 году я вышла замуж, венчал нас в Коломенском отец Виктор. Мама все эти годы была в двадцатке. Её очень уважала матушка Екатерина и говорила ей, что после её смерти она должна быть на её месте. После замужества я переехала к мужу в Кожухово.
В 1967 году мама ушла на пенсию. Она считала, что ей надо выполнять обещание. А обещала она Божией Матери помогать в храме. Она сказала это всем нам, мы все были согласны с этим.
В 1968 году наш дом снесли, и родители получили однокомнатную квартиру на Нагатинской набережной.
Когда в 1968 году скончалась матушка Екатерина и маме предложили занять её место, я была в положении вторым ребёнком. Мама ещё сомневалась, но однажды сказала мне, что ей явилась Божия Матерь и велела принять дела церкви. Нам, детям и своему мужу, объяснила, что с этого времени она будет служить в церкви и чтобы мы не надеялись на её материальную помощь, кроме тех случаев, когда будет нечего есть и не во что одеться.
В 1968 году она пришла в храм старостой с Божьего благословения. Она ни от кого ничего не принимала. В кассе ничего не было. Но Господь помог. Все свои золотые вещи и памятные золотые рубли, свой и ещё двоих своих сестёр, она сдала, с этого всё и начала, рубли старые, подаренные их мамой. Это я узнала позже. Так как церковь была одна на всю округу, было много прихожан, все приделы были заполнены народом. И стали приносить приношения, она очень строго к этому относилась.
Сама он получала пенсию 46 рублей, но как только стала старостой, ей стали платить только 15 рублей. Папе было очень сложно, он очень переживал за маму, так как ей нужно было заниматься хозяйством, закупать уголь, платить зарплату, делать ремонт, покупать облачения для священников и т. д. Образование у неё было 4 класса. Папа продолжал работать на заводе, где очень много людей ходили в Коломенскую церковь. Над ним на заводе смеялись, дескать, «хорошо устроился», но он не обращал внимания, был спокоен и не вступал в пересуды, уходил от этих разговоров. Мне он заменял маму, а моим детям бабушку.
Мама к 7 часам утра пешком шла в церковь, а вечером возвращалась домой. Ночами в церкви оставалась Мария Васильевна Мохова, заместитель. Настоятелем был отец Василий, которому она выхлопотала квартиру.
Была алтарница матушка Евдокия (мама никогда не заходила в алтарь, несмотря на то, что её благословил сам Патриарх). Были ещё Мария Александровна — казначей, Мария Сергеевна — помощница, был помощник Виктор, он носил аппарат в ухе и когда говорил, я ничего не понимала. Думаю, он был глухой или глухонемой. Он безотказно выполнял все работы по ремонту, как внутри церкви, так и внешние.
Кроме ремонта 1969 года были и другие ремонты, был построен туалет для прихожан и многое другое. Маме очень много помогали прихожане, которые следили за подсвечниками, убирались, помогали торговать свечами. Первые годы мама совсем не получала зарплату, пока об этом не узнали в Патриархии и не заставили её получать. Она не пользовалась и отпусками. Очень много лет ей безвозмездно помогали в храме сёстры, те самые, которых папе удалось вывезти из Сибири: сперва Наталья Петровна, затем Ольга Петровна и Екатерина Петровна Стецюк (та самая, которую отпевали в Крещенский сочельник).
Настоятель отец Святослав всё время хотел дать ей помощника, но она говорила ему, чтобы он снял её с должности. Мне она говорила, что не должна была уйти сама, ей так сказала Матерь Божия, которая являлась ей второй раз.
В 1991 году мама причастилась в Чистый Четверг. Я не помню, была ли она в церкви на Пасху. В четверг на Светлой седмице вечером ей стало плохо, её отвезли в больницу. Мы с Екатериной Петровной ночевали две ночи в палате. Она уже не говорила, но постоянно молилась. У неё работала правая рука, я разговаривала, а она, видимо, слышала и сжимала мне руку.
В субботу ей стало плохо, доктор сказал, что у неё страшные боли, но она продолжала молиться. Екатерина Петровна поехала в церковь и привезла отца Георгия, который причастил её, после чего она умерла. Отпевались её на радоницу».

*****

За годы с 1968 по 1991, в течение которых Евдокия Петровна Анисимова занимала должность старосты Казанского храма, он была удостоена ряда церковных наград.
От Святейшего Патриарха Алексия Первого:
28 ноября 1969 года — Похвальная грамота с благословением за усердные труды во славу Святой Церкви.
От Святейшего Патриарха Пимена:
17 марта 1980 года — медаль преподобного Сергия Радонежского первой степени.
19 апреля 1987 года — орден преподобного Сергия Радонежского третьей степени.
В апреле 1989 года — орден святого равноапостольного Великого Князя Владимира третьей степени.
Награды и документы на них хранятся у дочери, Парахиной (Анисимовой) Александры Алексеевны, 1941 года рождения.

(34)

Страницы истории Казанского храма. Рассказ о жизни многолетней церковной старосты Анисимой Евдокии Петровны.: 2 комментария

  1. Вы лучше расскажите о том, как Казанский Храм стал обновленческим и оставался таковым вплоть до упразднения комитета по делам религий в 90-е годы. И напишите как ваш обновленческий поп Покровский сдал в НКВД пресвитера Сергия Воскресенского, ныне священномученика Дьяковского, и объясните почему о.Сергий теперь у вас считается ещё и священномучеником Коломенским

    1. Уважаемый Сергей.
      Почитаемый 11 марта Церковью новомученик канонизирован как «священномученик Сергий (Воскресенский), пресвитер», без дополнительных географических терминов, поэтому не обессудьте, но называть его «Дьяковским» – воля клира и прихожан Предтеченского храма, ей никто не противится. Мы же вольны именовать его также и своим, Коломенским, так как он крещён настоятелем именно Казанского храма иереем Симеоном Недумовым и служил здесь, в Казанском, с 1924 по 1932 год, после закрытия Дьяковской церкви. Это ровно вдвое дольше, чем его служение в Дьяково в священническом сане. Отец Сергий вообще мог остаться без места и без средств к существованию, однако клир Казанского храма, извините, «подвинулся», и принял его. Он тоже наш священник. Не только Дьяковский. И навряд ли это повод для столкновения двух общин. Например, митрополит Макарий (Невский) для Лавры, где почивали его мощи, был Московским, а для Горно-Алтайска, где его мощи теперь, был и будет Алтайским. Одно другому не мешает.
      Никогда никаким «обновленческим» Казанский храм не был, Вы не владеете материалом. Наш храм тоже закрывался, тоже претерпел от безбожной власти, это лучшее доказательство того, что наш клир был чист и не связан с органами. Если кто-то потом и ушёл к обновленцам, то уже не служил в Казанском.
      Что касается Покровского, то называя его священником, вы тем самым показываете, что не глубоко изучали данную тему. Священником его называют в книжках, перепечатывая это слово из «дела». Но в «деле» священником его называет только следователь-безбожник, которому всё равно, хоть ты дьякон, хоть пресвитер, всё одно – «поп», сам же о. Николай Покровский в своих показаниях на 62-м листе того же дела П — 76357 именует себя «дьяконом».
      Кроме того, в деле о. Сергия, кроме показаний Покровского, есть показания ещё 27-ми лиц, поэтому говорить, что «наш обновленческий поп» Покровский «сдал» о. Сергия не вполне корректно, это был не донос, а «допрос свидетеля по делу», это чётко сформулировано в протоколе, то есть его вызвали куда следует и допросили, и не его одного, а чуть не половину Коломенского. Может, просто дрогнул. И хотя Покровского это не обеляет, скажу, что он не один так поступил.
      В 30-е годы в нашем Казанском храме служил священник Валентин Костров. Он также претерпел от безбожной власти, как и священномученик Сергий Воскресенский, был репрессирован, его забрали из Казанского храма в 37-м году уже без всякого, заметьте, участия Покровского и он сгинул в лагере. Однако о. Валентин не канонизирован, потому что в 1935 году, когда служил вообще в другом месте (и никакого отношения к столь нелюбимому Вами «обновленческому» Казанскому не имел), дал показания на нескольких клириков под давлением властей. Комиссия по канонизации сочла это разумным основанием для того, чтобы закрыть тему возможной канонизации Кострова как священномученика. Так что не один Покровский имеет подобную «историю». Судить задним числом всегда легко.
      Что касается правомочности именования о. Сергия «Коломенским». Вы не считаете нас вправе именовать его так, дескать, он Дьяковский. Но в то же время навязываете нам Покровского, называя его «ваш обновленческий поп Покровский». Действительно, оба они служили в некоторые годы в Казанском, при этом Покровский перешёл сюда после закрытия Вознесенской церкви, он изначально – Вознесенский клирик. В какой-то момент ради того, чтобы Покровский мог прокормиться, его так же, как и о. Сергия Воскресенского, приняли в клир Казанского храма. Поэтому если о. Сергий по-вашему не наш, а «Дьяковский» то и Покровский, извините, не наш, а «Вознесенский».
      Не надо двойных стандартов. Всего доброго.
      Прот. А. Моисеев.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *